Невозможность любви

Он был старше лет на тридцать. Или на пятьдесят.

В детстве все взрослые кажутся старше в два раза, чем есть на самом деле. Ты вообще не определяешь их возраст — они просто либо взрослые, как отцы и матери, либо старые, как бабушки и дедушки.

Это был знакомый отца, художник, он иногда приходил в гости. Я помню его темные волосы до плеч, совсем не помню лицо, и, возможно, я и тогда не понимала, как он выглядит — он был неким образом, который я полюбила.

Я ждала, когда он придет. Умоляла отца пойти к нему в мастерскую — она была где-то рядом, на проспекте Мира. Я узнала, что он плохой художник, — со слов отца, в семь лет я вряд ли разбиралась в искусстве. Но я все равно безумно его любила — желание видеть его истязало меня. Я ныла и капризничала, заставляя папу гулять со мной через студию этого мужчины.

Спустя двадцать лет подруга отца рассказала, что им пришлось отказать от дома одному знакомому. В него страшно влюбилась их дочь шести лет. Едва он приходил — она прыгала к нему на колени, обнимала, ерзала на нем. А этот приятель позволял себе излишнюю взаимность — в тот момент, когда их обжимания стали походить на флирт взрослой пары, его попросили уйти и не возвращаться.

А тогда папа, кажется, понял, что я влюблена в этого художника с волосами. И пошутил на эту тему. Это было так обидно. И вот я думаю: а если бы я могла сказать ему, что влюблена до горячки и хочу видеть этого человека каждый день, и что я плохо сплю ночью, думая о нем? Взрослые вообще могут представить себе подобные страсти у детей? Он был бы шокирован? Испуган?

***

Когда мне было девять, мы с отцом поехали в Боржоми, каким-то образом попали в Дом творчества композиторов. Обычные номера были заняты — и нам достался угловой люкс, или как их тогда называли. Нам всегда везло: мы обычно получали больше, чем то, на что рассчитывали.
За обедами мы сидели за столом с некой компанией. И там опять был высокий мужчина с гривой черных волос до плеч.

Мои мечты уже были лучше сформулированы: я знала, что влюбленные обнимаются, целуются. По ночам я воображала, как он крепко сжимает меня руками, и я прикасаюсь своими губами к его.

Однажды отец попросил меня отдать ему рубль, одолженный где-то в городе. Я пошла гулять, искала его и нашла в ресторане нашего отеля. Он был с друзьями, они пили вино. Я шастала поблизости, и видела, что он флиртует с дамой. Я отлично понимала, что это взрослая женщина, она может то, что не могу я. И я умирала от ревности. Я так хотела уже быть взрослой, чтобы на меня обращали внимание и чтобы у моих чувств к мужчинам было продолжение. Безнадежность любви убивала меня.

Я хотела отдать ему тот рубль, но, видимо, отвлекла его от флирта — и он прикрикнул на меня. Я вернулась в номер, взяла пластилин, спустилась в сад. Сделала фигурки мужчин и женщин и часа два играла в несчастную любовь: мои влюбленные умирали от горя и разлуки, а я их хоронила. Получилось целое кладбище.

Он потом извинился за свою грубость, но, если честно, я это ему так и не простила.

Я часто оставалась в загородном доме одних папиных знакомых. Он был ювелиром, она — художницей. Дом был огромный, генеральский, с ажурной резьбой на окнах. Это был особняк словно из Алисы в Зазеркалье — странный, безалаберный, набитый антиквариатом, пыльный и грязный, с таинственными личностями, которые время от времени выходили из своих комнат — то какие-то женщины, скрывавшиеся от КГБ, оставшиеся после вечеринок на много месяцев запойные художники.

Мне там нравилось. К этим знакомым привозили внука. Мне было тринадцать, ему — четыре.

И он меня полюбил. Он ждал меня. Бросался на шею. Он не отпускал меня ни на мгновение. Хотел на мне жениться.

Его любовь утомляла и раздражала, но я отлично понимала его переживания. Мои собственные страсти по друзьям отца еще не улеглись — я помнила то отчаяние и те мучительные ожидания, когда хочется хотя бы видеть свою любовь, насладиться ее присутствием.

Все немного посмеивались над его откровенной пылкостью, но мне не казалось, что это весело. У него все было серьезно. И не важно, что ему было только четыре — влюбленность не выглядит глупо лишь потому, что ты от земли всего метр.

Есть такая ужасная вещь — синдром «запертого человека». Когда тело парализовано, а мозг нормально работает. Детская влюбленность в чем-то похожа на него: ты переполнен желаниями, осознаешь свою сексуальность, хочешь нежности от того, кого любишь. Но не можешь. Мысли о настоящем сексе даже не приходят в голову, еще неразвитая физиология отвергает их, и ты бесконечно страдаешь от неразделенной и неутоленной любви.

Читай продолжение на следующей странице

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Невозможность любви